Нравственное воспитание: поиски новых подходов

Вопросы нравственного воспитания человека чрезвычайно актуальны практически в любой аудитории. Интерес к этой проблематике растет, поскольку стало очевидно, что мы не сможем решить никаких проблем, стоящих сегодня перед нашим обществом, если не будем заботиться и о его нравственном возрождении.

На что мы можем здесь рассчитывать? Сколько времени продлится нравственный ренессанс? Есть ли этому процессу какие-либо исторические аналогии? Отвечая на эти вопросы, нельзя не задуматься и над тем, в какой мере наша этическая теория в целом и теория нравственного воспитания в частности ответственны за те деструктурные процессы, которые происходили в нравах нашего общества.

Проблемы нравственного воспитания долгое время решались на уровне эмпирическом с заимствованием различных идей и методов из смежных с этикой областей знания. Такое рыхлое состояние теории нравственного воспитания органически вписывалось в реальные процессы в нашем обществе, справедливо названные процессами разложения.

Сегодня предстоит разобраться во многих подчас основополагающих положениях теории нравственного воспитания. Проблемы, стоящие в этой области перед этикой, довольно сложны. Поэтому не случайно они вызывают многочисленные обсуждения, дискуссии, нередко достаточно острые.

На страницах брошюры читатели познакомятся с материалами "круглого стола", состоявшегося в январе 1989 года в Институте философии АН СССР.

В "круглом столе" приняли участие доктор философских наук, профессор, заведующий сектором этики Института философии АН СССР А. А. Гусейнов; доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института философии АН СССР О. Н. Крутова; доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института философии АН СССР Л. В. Коновалова; доктор философских наук, профессор кафедры философии Московского полиграфического института К. А. Шварцман; доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института философии АН СССР Н. А. Головко; кандидат философских наук, заведующий отделом НИЦ ВКШ при ЦК ВЛКСМ А. И. Шендрик; кандидат философских наук, научный сотрудник Института философии АН СССР Э. Б. Гудилина; кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии АН СССР Р. В. Петропавловский; кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии АН СССР Р. Г. Апресян; кандидат психологических наук, старший научный сотрудник Всесоюзного центра изучения общественного мнения А. В. Толстых; профессор нравственного богословия Духовной академии, архимандрит П. П. Игумнов; кандидат философских наук, научный сотрудник Института философии АН СССР С. А. Лощакова.

А. И. Шендрик. Я бы хотел начать с того, что мы сейчас находимся в состоянии достаточно жестокого и глубокого нравственного кризиса. Какие-то пути выхода из этого состояния начали намечаться только в последние полтора-два года. О том, что нравственная ситуация действительно сложна, кроме всего прочего, свидетельствует целый ряд объективных данных, т. е. то, что мы называем моральной статистикой, которая в какой-то мере стала нам доступна только в 1988-1989 гг.

В стране совершается свыше 80 тыс. самоубийств в год, 300 тыс. детей находятся в домах ребенка и в детских домах, причем 95 тыс. из них имеют одного или обоих родителей, распадается каждый второй из вновь заключенных браков, грабежи и преступления против личности составляют 48% общего числа преступлений, число наркоманов только по официальным данным свыше 130 тыс., в крупных городах насчитывается более 120 тыс. проституток, на официальном учете стоят 4,5 млн. алкоголиков, и их количество не меняется на протяжении последних 10 лет... По данным социологического опроса, 89% молодых людей считают, что наши нормы нравственности необходимо ужесточить, 95% выступают за сохранение смертной казни, считая ее необходимым инструментом регуляции поведения человека. Все это свидетельствует об одном: о действительно глубоком нравственном нездоровье нашего общества.

Мне кажется, что значительная доля вины за эту сложную нравственную ситуацию ложится на ученых, выработавших совершенно превратное, искаженное представление о содержании нравственного воспитания. Я думаю, что мы находимся в плену одного из тех идеологических мифов, которые мы сами создавали в течение долгих лет и с которыми пока еще не собираемся расставаться.

Этот миф состоит в следующем: цель нравственного воспитания, как об этом было объявлено еще на XXV съезде КПСС, состоит прежде всего в том, чтобы воспитывать активную личность. Необходимость воспитания активной жизненной позиции личности, обладающей пониманием общественного долга и подчиняющей всю свою сознательную деятельность реализации своего долга перед обществом, присутствует практически во всех трудах по проблемам нравственного воспитания, которые публиковались и пока еще, к сожалению, публикуются у нас в стране.

Но зададимся вопросами, является ли это целью нравственного воспитания, не совершили ли мы здесь подмену основного тезиса по определенным конъюнктурным или идеологическим соображениям? Думается, что на эти вопросы необходимо дать только положительный ответ. Это не цель нравственного воспитания, и мы совершили подмену. Почему? Приведу несколько аргументов, подтверждающих мои соображения, хотя они и расходятся с общепринятыми.

Во-первых, в основе критикуемых мной представлений о цели нравственного воспитания лежит, по сути дела, модифицированный кантовский императив: долг как нечто внешнее, что заставляет человека поступать в соответствии с определенными нравственными принципами. На мой взгляд, мы здесь попадаем в логическую ловушку, поскольку категорию совести - основного регулятора нравственного поведения личности, выводим за пределы теоретической конструкции, кроме того, мы создаем предпосылку для нравственной неоднозначности. Это становится понятным, если рассмотреть понятие "общественный долг". В различные исторические эпохи представления о том, что есть общественный долг и в чем его суть, весьма различны, поэтому данное понятие неизбежно идеологизировано.

За примером можно обратиться к нашей недавней истории, когда морально оправданным общественным долгом считалось разоблачение и осуждение "врагов народа".

Во-вторых, методологическая позиция, из которой мы исходим при анализе сути и цели нравственного воспитания, на мой взгляд, порочна. Ведь очевидно, что активизм (я намеренно употребляю это слово) не равен активности, потому что активизм может как обладать позитивным нравственным значением, так и преследовать цели, которые отнюдь не ведут к совершенствованию и гуманизации человеческих отношений.

Более того, активизм с негативным знаком может быть равен противоправному поведению. Сплошь и рядом встречаются такие ситуации, когда активизм, направленный на реализацию тех целей, которые выдвигаются в качестве идеологических приоритетов, в конечном счете оборачивается своей аморальной стороной. В качестве примера можно привести поведение героя известного кинофильма "Плюмбум, или Опасная игра". Хотя цели, которые он преследует, общественно значимы, вряд ли его поведение можно назвать моральным.

В-третьих, апологеты тезиса об активной жизненной позиции личности весьма основательно вульгаризировали известное ленинское положение, сформулированное им в речи на III съезде комсомола. Основной акцент был сделан на первой половине фразы, где речь идет о том, что в основе коммунистической нравственности лежит борьба за завершение и развитие коммунизма. На мой взгляд, до тех пор пока мы не поймем из всего контекста ленинских работ, какой смысл вложен в понятие "коммунизм", мы будем оставаться на позициях явного вульгаризаторства. Речь, прозвучавшая в начале 20-х годов, полностью отражает установки Манифеста Коммунистической партии и Марксово понимание коммунизма как общества свободных, равных, суверенных личностей, которые должны реализовывать свою человеческую сущность в оптимальных объективных обстоятельствах.

Перенос деятельностных элементов в центр концепции нравственного воспитания резко сдвинул представления о его сути. Думается, что данная вульгаризованная трактовка привела к достаточно серьезным просчетам системы нравственного воспитания.

В-четвертых, провозглашение модели, на которую мы должны ориентироваться в процессе нравственного воспитания в качестве нормативной, представляется мне весьма сомнительным. И прежде всего потому, что этот нравственный образец представляет собой не что иное, как философскую абстракцию, а достижение абстрактного образца практически невозможно - это подтверждает сплошь и рядом реальная жизнь.

Более того, ориентация на данную нормативную модель в конечном счете ведет к нивелировке личности, ибо для того чтобы достичь какого-то определенного образца, необходимо отсечь все те индивидуализированные признаки, которые присутствуют у каждого человека как субъекта нравственной деятельности.

И наконец, приняв в качестве руководства к действию эту нормативную модель, мы ставим под сомнение сохранение в будущем нравственной регуляции в обществе. Если мы в конце концов практически осуществим какую-то определенную нравственную модель, то это означает, что тот основной механизм, который согласно этой теории должен регулировать наши отношения в перспективе, должен будет исчезнуть, поскольку мы все станем нравственными личностями и необходимость в нравственной регуляции исчезнет.

Все это приводит меня к выводу: существующая концепция нравственного воспитания и та нормативная модель, которая положена в ее основу, вряд ли могут считаться правильными.

С. А. Лощакова. Если целью нравственного воспитания не является формирование активной жизненной позиции личности как нормативной модели, то какова же, на ваш взгляд, эта цель?

А. И. Шендрик. Мне думается, мы должны исходить из того, что нравственное воспитание играет особую, специфическую роль. Основное его значение состоит в том, чтобы формировать духовность личности.

В нашей философской литературе существуют различные тенденции в интерпретации понятия "духовность". Одна из них - тенденция эстетизации. Эстетизм - сведение духовного в человеке исключительно к овладению определенной суммой эстетических ценностей, выработке определенных эстетических оценок, пониманию прекрасного и т. д. На этой позиции стоят достаточно широкие круги не только

ученых, но и практиков, что подтвердил последний съезд учителей, где эта тенденция проявилась в полной мере.

Другая тенденция, которая сейчас стала набирать силу, - это тенденция к духовной сциентизации. Она достаточно ярко проявляется прежде всего в кругах научно-технической интеллигенции, которая считает, что духовная развитость личности адекватна высокому интеллекту, владению определенной суммой знаний и т. д.

Действительно, смысл духовного в ряде случаев заключается именно в этом. Однако если мы будем исходить из Марксова понимания личности человека, то мне кажется, здесь главенствующим тезисом о сути духовного является известный его тезис о том, что человек в отличие от животного выходит за пределы своей субъективности и в этом процессе устанавливает ту социальную связь, которая соединяет его со всем человеческим родом.

Понимание своей нерасторжимой связи с другими субъектами, уяснение того, что мы являемся представителями рода человеческого, как раз и является той основой, на которой формируется представление о духовном совершенствовании личности.

Такова, на мой взгляд, цель нравственного воспитания.

Понимание цели нравственного воспитания заставляет нас переосмысливать роль и значение нравственного воспитания и системе коммунистического воспитания вообще. Существующий в настоящее время подход, при котором главные усилия всех наших воспитательных институтов, всей нашей общественной системы направлены на воспитание личности с определенными идеологическими установками, в конечном счете приводит к идеологизированию самого процесса нравственного воспитания и к тем рецидивам бездуховности, с которыми мы постоянно сталкиваемся.

Р. В. Петропавловский. А что вы понимаете под идеологизацией воспитания?

А. И. Шендрик. Если исходить из положения, сформулированного Н. Б. Биккениным, которое признается значительной частью наших ученых, то идеология - это совокупность идей, которые вырабатываются на теоретическом уровне сознания и определяют его сущность. Когда я говорю об идеологизации, то прежде всего имею в виду, что идеология напрямую связана с политикой. Политические идеи и концепции занимают далеко не последнее место в структуре любой идеологии. Более того, как мне представляется, они играют доминирующую роль. Поэтому, когда я говорю об идеологизации сферы нравственности, я имею в виду то, что произошла политизация наших ценностей.

Р. В. Петропавловский. В таком случае, может быть, резонно ставить вопрос и о деполитизации? Ведь общественная польза от реализации каких-то определенных политических целей и задач долгое время провозглашалась в виде общественного нравственного долга вне зависимости от того, как это соотносится с нравственностью. В этой связи я бы хотел спросить о ваших более конкретных представлениях о духовности.

А. И. Шендрик. Я думаю, суть духовности заключается в том, что человек устанавливает связь с другими людьми, осознает значимость другого субъекта как равного себе. Здесь возникает проблема соотношения классовых и общечеловеческих ценностей. Может быть, это можно назвать рецидивом либерализма, но мне кажется, что даже к нашим идеологическим врагам мы должны подходить с гуманистических позиций. И тезис, когда-то выдвинутый М. Горьким, - если враг не сдается, его уничтожают, - с моей точки зрения, несет в себе достаточно существенный заряд аморальности. Независимо от того, на каких идеологических позициях находится человек, мы должны относиться к нему как к определенному субъекту, обладающему собственной волей, автономностью, суверенностью, индивидуальностью. Это вовсе не означает, что мы должны становиться на позиции всепрощенчества. Здесь, кстати, мне думается, наши позиции должны все-таки отличаться от позиций, которые нам предлагает религиозная идеология. Но это тоже чрезвычайно сложная проблема. И еще - мне кажется, что в процессе нравственного воспитания в принципе не может быть субъекта, потому что нравственность - это та сфера, в которой каждый из нас воспитывает всех и все воспитывают каждого.

Н. А. Головко. У меня есть некоторые замечания к А. И. Шендрику. Прежде всего они касаются цели нравственного воспитания. Я согласна с ним, что у нас произошла подмена цели нравственного воспитания, но не согласна с тем, что мы ориентировались только на воспитание общественного долга, на воспитание активной жизненной позиции и т. д.

Может быть, мы абсолютизировали эти аспекты воспитания, но я считаю, что от них мы не должны отказываться. Та цель воспитания, которая ставилась в наших теориях общественного долга, активной жизненной позиции, - ото величины переменные, которые всегда, во всякую эпоху наполняются конкретным содержанием. Но цель нравственного воспитания - главная цель, а это соподчиненные моменты. Я считаю, что цель состоит в том, чтобы воспитать в человеке человечность, гуманность, еще мы говорим - нравственность. Мне, например, больше импонирует тезис Канта, который ставил вопрос о воспитании человечности и гуманности, воспитании нравственного закона в душе каждого человека - это нравственный императив. Главная цель - именно в воспитании духовных ценностей. И в этом состоит задача философского подхода к воспитанию - в раскрытии сути нравственного воспитания, нравственности, гуманности и человечности. Иными словами, задача философии состоит в том, чтобы ответить па вопрос: ка к создать атмосферу нравственности?

Второе замечание касается идеала. В чем состоит нравственный идеал? Он всегда связан со смыслом жизни, с гуманизмом. Идеал не должен выглядеть как некий абсолют, исключать всякую внутреннюю противоречивость. В таком подходе - наша глубочайшая ошибка, потому идеалы не всегда воспринимаются молодежью. И в конце концов мы начинаем задавать вопросы: почему наша молодежь не воспринимает идеалы, смеется над ними, почему они для молодежи - пустой звук? Да все потому, что идеалы в нашем описании - недостижимый мираж. Я считаю, что задача философии и состоит в том, чтобы обосновать реальный идеал.

И наконец, я не согласна с тем, что мы ориентировались на нормативную личность, - а это плохо. Мораль ведь не исключает нормативности. Она предполагает момент должного. Значит, уже само собой разумеется, что есть какие- то нормативные моменты. Это не значит, что норма ограничивает творчество личности, не позволяет осуществлять свободный выбор.

Нормативность - это уже что-то спроектированное, т. е. это результат духовного производства, некий ориентир для личности.

Р. Г. Апресян. На мой взгляд, прежде чем говорить о задачах этики в осмыслении проблем воспитания, необходимо выяснить все, что связано с определением, обоснованием идеала. Без уяснения того, каков нравственный идеал, который мы принимаем как сокровенный, подлинный идеал, все разговоры о нравственном воспитании будут пустыми, выхолощенными. Конечно, учитывая советские философско-этические и идеологические традиции, осознание приоритетного значения нравственных задач по сравнению с задачами общесоциальными - это уже большой шаг. Но прежде чем подводить социальные цели под цели нравственные, все же надо определить, что же такое нравственность.

Я понимаю всю щекотливость такой постановки вопроса. С одной стороны, в нашей официальной идеологии долгие годы только и говорилось, что об идеале и высших принципах. С другой стороны, жизнь показывает, что значительной частью советских людей идеалы утрачены. Официальные ценности оказались девальвированными, авторитеты сомнительными, то, что еще совсем недавно было предметом самодовольства, превратилось в прах.

Поэтому я в общем согласен с Л. И. Шендриком относительно необходимости деидеологизации и деполитизации наших представлений о нравственности, целях и задачах нравственного воспитания. Однако мне кажется, что эти термины не совсем удачны. Следует говорить о деэтатизации (хотя это тоже неуклюже по-русски звучит), т. е. об отделении моральной философии, нравственного воспитания от государства, а уж тем более от политической идеологии. Говоря о государстве, я имею в виду власти вообще: государственные, партийные, советские, т. е. речь идет, по определению Г. Х. Попова, об административной системе. Наши этика, теория воспитания должны быть очищены от конъюнктурной шелухи.

Я считаю, что уяснение идеала - это именно философская, этическая, а не идеологическая задача: мол, давайте посмотрим, каковы задачи по перестройке, какие цели мы ставим перед политикой и пропагандой, какая личность нам нужна, - и сконструируем соответствующий идеал. Более лживой процедуры и представить себе нельзя. Я бы так сказал, что "вырабатывать" здесь, собственно говоря, нечего. Этот идеал есть, он всегда был. Если с открытыми глазами смотреть на вещи, то будет ясно, что моральный идеал всегда, во все времена, во все эпохи - один и тот же, если (тут надо оговориться) он есть.

Недавно в одном московском техническом вузе среди студентов был проведен мини-опрос о том, что такое добрый человек. Реципиентами были студенты-второкурсники, с жестко техницистскими, технократическими ориентациями. Знакомясь с результатами опроса, я поразился, насколько топко эти "технари" смогли проследить, точнее, интуитивно выявить все моменты, касающиеся этого сложного для этики вопроса. А ведь профессиональные интересы этих студентов далеки от того круга проблем, которым занимаемся мы, ученые-этики. И я думаю, что для нас, людей, взращенных на огрубленных идеологических толкованиях, претендующих па универсальное пионерство, на вездесущее первооткрывательство, - это знаменательный факт. Но задумаемся: такие факты не новость для этики. Известно, что еще Сократ единственную свою заслугу видел лишь в майевтике^*. И Вл. С. Соловьев, размышляя о задачах нравственной философии, отмечал, что она только рационализирует то, что уже есть в самой нравственности. Иными словами, я имею в виду, что никакой идеал специально вырабатывать не надо, да это и нельзя сделать без лжи. Ключевая идея морали, к чему сводится все ее позитивное содержание, заключается в том, что идеал, который провоцируется самим появлением и развитием цивилизации, покоящейся на экономическом обособлении индивидов и групп, превращении их в носителей взаимно отчужденных материальных, а затем и социальных, и политических интересов, - этот идеал выражается в требовании, или заповеди единства между людьми, равенства и человечности.

¹ (Майевтика - повивальное искусство, с которым Сократ сравнивал свой метод философствования, заключается в том, чтобы в беседе побудить других самим находить истину.)

Другое дело, что каждый социальный субъект, преследуя свой обособленный интерес, воспринимает этот идеал сообразно своему интересу, а потому с большей или меньшей полнотой выражает этот идеал. Последнее зависит и от места этого субъекта в историческом развитии, и от перспективности его социально-исторических интересов. Но суть-то от этого не меняется. Такое понимание морали, ее пафоса, соотношения в ней общечеловеческого и классового, исторически преходящего, ситуативного позволяет уяснить и критерий морали, с помощью которого можно отделить действительно нравственные системы идеологии, т. е. те, которые ориентируются на утверждение социальной гармонии и человеческого единства, от таких систем, которые лишь прикрываются нравственной терминологией и лозунгами.

Л. В. Коновалова. Да, классики марксизма специально не занимались системой нравственного воспитания. На что же мы должны опираться сегодня, разрабатывая концепцию нравственного воспитания? И здесь нельзя забывать, что история этики насчитывает несколько тысячелетий. Думаю, не надо сбрасывать со счетов и религию, в частности христианскую мораль.

Р. Г. Апресян. Действительно, впервые вышеуказанное понимание идеала мы находим в космополитических учениях античности. В развернутом и последовательном виде - в христианском учении о любви. В этом-то и была для нас вся беда. В ретивой и суетно-воинствующей борьбе с религиозностью (а по существу - с определенными типами религиозности и за насаждение иной религиозности, которую я бы условно назвал соцэтатизмом - религиозности, обожествлявшей компартию, соцгосударство и их вождя - "отца народов") вместе с христианской догматикой была выплеснута и фундаментальная нравственная идея - идея братского единения людей во имя расцвета духа. Однако ратовать за возвращение религии оснований нет. Негоже в философском рассуждении путать разные вещи. Несомненно, у религии и церкви есть свои уникальные функции в обществе. Возможно, церковь выработала по-своему удачный механизм претворения в жизнь этой фундаментальной идеи. Но идеал единства и человечности, схваченный в заповеди любви, не является ни религиозным, ни христианским - он именно этический.

Этический смысл христианской заповеди как раз заключается в том, что любовь к ближнему и сострадание должны быть осенены высшей нравственной идеей, т. е. идеалом. Иначе не избежать в любви эстетизма, перипетий симпатий-антипатий. Эта заповедь повелевает относиться к другому - каким бы он ни был с моральной точки зрения - как к равному себе, в отношении к другому способствовать его возвышению, личностному совершенствованию. А это и есть высшее благо. Такое отношение к другому и есть человечность. Условием и результатом такого отношения является единение, братство. Но возникает вопрос: каким образом возможно братство людей, чье социальное бытие опосредовано материальной, экономической обособленностью? Религии отвечали: единение и братство в боге. Это, конечно, было исключительной находкой, можно сказать, одним из величайших открытий человечества. И я думаю, смысл этого открытия нам сегодня не всегда вполне понятен. Вместе с тем я не уверен, что в народном сознании идея бога не была вульгаризирована: точно так же, как в нашем сознании идея коммунизма была сведена лишь к "светлому будущему", ради которого и надо жить, терпеть лишения, жертвовать собой, подчиняться кому-то, кто это "светлое будущее" знает лучше всех нас, и т. д. Иными словами, идеал не должен идолизироваться, догматизироваться, авторитаризироваться или становиться неким эзотерическим (внутренним, тайным, известным только избранным) предметом. Идеал открыт каждому для понимания, трактовки и обоснования.

С этим последним связан очень важный вопрос о плюрализме воспитательных программ. До последнего времени наша литература привычно констатировала, что чуть ли не единственным субъектом воспитания является компартия. Нередко и сейчас в модернизированном виде данный тезис проводится в пропаганде. В этом нельзя не видеть цепкую хватку старого мышления. В том-то и дело, что реальная воспитательная практика должна быть вариативной, в ней должны реализовываться различные воспитательные программы и методики. И все это должно быть предметом обсуждения, а значит - оценки. Что же является критерием оценки? Именно идеал.

Мне кажется, будь моральный идеал вплетен в общественное сознание, в общественное мнение, мы могли бы избежать и тех острых конфликтов, которые буквально потрясли наше общество в последний год. Я имею в виду в первую очередь национальные конфликты. Это не значит, что можно было бы раз и навсегда преодолеть межэтнические противоречия, за которыми в конечном счете таятся противоречия социальные, экономические, политические, культурные. Но при решении конфликтов, в которых сталкиваются разнообразные интересы и программы, необходима некоторая общая платформа, некий общий стандарт.

А какие аргументы приводятся в отношении, например, необходимости укреплять семью? Основные доводы пропаганды здесь нередко обосновываются прежде всего необходимостью повышения производительности общественного труда. Эти же доводы используются зачастую и тогда, когда речь идет о борьбе с пьянством и алкоголизмом. Но ведь самое главное здесь - это понимание глубокой связи благополучия семьи, причем семьи пусть и нуклеарной, но связанной с родственными семьями старших (дедушек и бабушек), с нравственным здоровьем общества. Сколько бы мы ни радели о системе общественного воспитания, действительная основа нравственности закладывается в семье, и из этого в первую очередь надо исходить в выработке политики, которую проводит в отношении семьи государство.

Итак, на мой взгляд, этика воспитания - это аксиологическое (ценностное) обоснование воспитания с позиций морального идеала. Проблемы же методов, способов и форм воспитания, т. е. внедрения идеала, соответствующих идеальных и нравственных установок, входят в компетенцию педагогики, т. е. практики воспитания.

А. В. Толстых. Мне хотелось бы поделиться некоторыми соображениями по поводу проблемы, которой Р. Г. Апресян лишь слегка коснулся. Это проблема "отцов и детей", связи поколений.

В одной телепередаче, посвященной фильмам разных лет, схлестнулись в споре маститые кинематографисты, критики и совсем юные наши сограждане. Последние почем зря честили взрослую публику за давнюю любовь к кинофильмам типа "Кубанских казаков", т. е. фильмам неприкрыто "лакировочным", максимально отстоящим от реальностей послевоенной жизни. Причем молодежь черпала резоны явно не из учебников истории, а из текущей периодики.

В ответ на предложение определить тот круг нравственных ценностей, с позиций которого ребята бичевали своих "отцов" за отсутствие социальной зоркости, прозвучала решительная формула: "Мы не знаем, к чему идем, но мы точно знаем, от чего мы идем".

Припять этот нигилистический вызов нельзя не только из-за его максималистского характера. Не дает такой возложенности и неоправданное самомнение второй части формулы: увы, нынешние дети не очень-то хорошо представляют, "от чего они идут". И дело не только в том, что знания молодежи об истории своей страны весьма фрагментарны и приблизительны. С этим можно бороться, и уже борется современная публицистика, передовые общественные деятели и историки.

То время, в которое жили и работали, любили и строили, сражались и умирали отцы - а среди них все-таки были те, кто расстреливал, и те, кого расстреливали, - слишком слабо представлено в сознании подрастающего поколения. Помимо правды истории - достоверных и истинных знаний о прошедшем времени, нам очень нужна еще и правда жизни - столь же достоверное и истинное знание о том, как жили люди в то время, какими чувствами были наполнены их дни, как был устроен быт, какие цели ставили, какие моральные ценности определяли их поступки. Короче, для того чтобы понять людей, в то время живших, необходима нравственно-психологическая картина "того времени". Без такого понимания нравственный диалог между поколениями столь же невозможен, как и без знания "отцами" особенностей психологии нынешнего поколения молодых людей. Ведь диалог это не цепь взаимных обвинений, основанных, как правило, на не очень хорошем знании и понимании друг друга.

Лучшие современные кинофиль